Перейти к содержанию

«‎Я безгранично благодарна за помощь, но внутри пустота, которую ничем не заполнишь»: рассказ киевлянки, бежавшей из Украины в Финляндию

Руслана, жительница украинской столицы, три недели провела на родине в условиях войны, а потом уехала с волонтерами в Финляндию. Девушка дала интервью Новостям Yle. Ее описание событий в Украине и мысли о войне, Финляндии, русских и о будущем мы публикуем в виде монолога.

Изображение: Zurab Kurtsikidze / EPA

Мы с мужем и его дочкой от первого брака жили в центре Киева. Оба работали в сфере охраны труда: я в крупной международной компании, он на «‎Укрпоште» (почта Украины). Когда 24 февраля все началось, мы проснулись в пять утра от сирен. Мы до последнего не верили, что такое возможно. Мы, конечно, готовились, у нас был тревожный чемоданчик, но все же.

Мы собрали вещи и спустились в подземный паркинг в нашем доме. Парковка у нас большая, и туда пришли даже те, у кого нет автомобилей. Полдня мы находились там, а потом, когда стало немного спокойнее, вышли на улицу, потому что надо было хотя бы какие-то лекарства закупить. Магазины уже были открыты через один. В тех, что работали, были очереди. В банкомате деньги уже не снять. Мы простояли в очереди в аптеке три часа, чтобы взять базовые вещи типа противопростудных лекарств, а потом вернулись в подземный паркинг. Первую ночь мы ночевали в квартире, а потом снова были сигналы воздушной тревоги – и ночи мы тоже проводили на парковке.

«‎Для людей человечность стала превыше, чем их собственные блага»

Я была удивлена, что государство в течение суток предприняло настолько быстрые меры: были созданы миллионы официальных Телеграм-каналов, в которых вся необходимая информация появлялась с частотой по три публикации в минуту. Поэтому у нас был доступ к оповещению о тревоге через мобильные телефоны. Мы постоянно спускались в подземный паркинг, и со второго дня мы жили постоянно на парковке недели полторы. В квартиру поднимались очень быстро, только чтобы помыться и чаю попить. На парковке было ужасно холодно, из-за чего ребенок простудился.

Психологически было непонятное состояние. Ты сидишь, у тебя есть связь, но ты не можешь уехать. Вокруг люди забрасывают вещи в машину и уезжают, но потом ты узнаёшь истории о том, что кто-то, кого ты знал, не доехал. Не доехал не из-за бомбежки, потому что такой активной по Киеву тогда еще не было, а просто разбился. На выезде из Киева была пробка километров двадцать-тридцать, оттуда было множество разных историй. У одного из знакомых случился, например, сердечный приступ от страха. И ты сидишь и не понимаешь: хорошо, что ты не уехал, или плохо.

Пробки на выезде из Киева в первые дни войны. Изображение: AOP

Все очень объединились и все понимали, что мы в одной лодке. Помощь оказывали даже в плане еды. В паркинге все делились едой, все угощали друг друга. В первые дни был случай: у пары на парковке стоял БМВ самой последней модели, и они, видя, что мы сидим на сумках в одеялах, подошли, дали ключи и сказали, что ребенок может лечь в машине или мы можем посидеть. Для них человечность стала превыше, чем их собственные блага.

«‎Это было чистое везение»

Прошло около полутора недель, и мы пошли на железнодорожный вокзал, чтобы узнать, как выехать. При этом власти ввели запрет на выезд мужчин, поэтому муж теоретически не мог уехать. Но мы хотели попробовать пересечь границу так, чтобы он был с дочкой как отец-одиночка, а я бы прошла отдельно. У нас был доступ ко всем чатам пограничных служб, и мы поняли, что там все зависит от того, на кого попадешь. Одного выпускают, другого нет. Но нас остановило от этой идеи то, что одного моего знакомого мобилизовали подо Львовом. И он рассказал, что в военкомат прямо с границы привезли мужчину с детьми. Детей отдали под временную опеку, а его мобилизовали.

На вокзале мы простояли где-то четыре с половиной часа. Народу было очень много. Мы хотели поехать на прямом поезде в Польшу: муж с ребенком должен был быть в одном вагоне, я в другом. Мы думали так проехать еще до того, как услышали, что с границы мужчин могут отвезти в военкомат. Тогда мы еще были полны надежд. Пришли на вокзал – и нам говорят, что ближайший доступный поезд до Варшавы седьмого марта, то есть еще через неделю. При этом неизвестно, как будут развиваться события, а неделя очень большой срок. Ты тут думаешь на час вперед: будешь ты жить через час или не будешь. А это неделя!

Киевский вокзал в начале марта. Изображение: Miguel A. Lopes / EPA

Тогда мы решили сесть на эвакуационный поезд на запад, который в первую очередь для женщин и детей. Муж с ребенком в один вагон, а я в другой. За несколько секунд до отправления я запрыгиваю в поезд с сумкой и собакой, за мной проводница закрывает дверь и говорит «‎Всё». И я смотрю, как на платформе остается мой муж с ребенком. У меня истерика, я кричу на проводницу: «‎Что вы делаете, там мой муж!». Поезд начинает отправляться, я ее отталкиваю, выбрасываю сумку из поезда и выпрыгиваю сама.

Следующий поезд через час. Я сразу сказала, что одна никуда не поеду. Приезжает поезд, мы расходимся по разным вагонам – и меня с собакой и сумкой не берут. Я звоню мужу и говорю, что меня не взяли. Потому что понимаю, что если сейчас в поезд сядет он, то я тут остаюсь одна. Бегу к нему – он был буквально в двух вагонах от меня. Перед ним стоят два пассажира, проводница и несколько полицейских. Он говорит им: «‎Давайте еще девочку возьмем». И они махнули, мол, давай. Это было чисто везение.

В вагоне все было очень забито. Это был купейный вагон, но все сидели и в проходах: на сумках, на ведрах, которые им проводница давала, на одеялах. Кто-то даже в тамбуре сидел, а там было жутко холодно. Люди полностью закутывались в куртки с капюшонами. Ехали мы так 13 или 14 часов. В нашем купе было четырнадцать человек, кошка и собака. Но все понимали ситуацию, не было никаких споров.

Люди на киевском вокзале пытаются уехать на запад. Изображение: EPA-EFE/All Over Press

«‎Стоишь и не хочешь говорить, чтобы это не стало последними словами»

Мы доехали до Львова в четыре утра. Сорок минут мы только выходили с вокзала, потому что неимоверная давка. Куча людей: кто-то уезжает, кто-то приезжает… Куча сумок, все сидят везде. Когда вышли, пошли в ДСНС-овский пункт обогрева (ДСНСДержавна служба України з надзвичайних ситуацій, Государственная служба Украины по чрезвычайным ситуациям). Это просто палатка, в которой стоят обогреватели, и волонтеры, которые все координируют.

У нас во Львове никакого жилья нет. Там невозможно что-то арендовать. Мы через друзей друзей нашли человека, который дал нам на первую ночь комнату. На следующий день он нам помог найти другого волонтера, который предоставил нам бесплатно квартиру. Там мы прожили еще полторы недели – в постоянной тревоги, спускаясь в подвал по нескольку раз за ночь. Психологически это очень тяжело.

Решение об отъезде давалось очень трудно. Как бросить родного тебе человека, не зная, когда мы с ним встретимся и встретимся ли. В течение первых четырех дней, которые мы провели во Львове, нам писали из Финляндии и говорили, что скоро приедут волонтеры и что мы можем уехать с ними. А мы отвечали: «‎Да нет. Тут, конечно, тревожно, но ничего страшного – зато мы вместе».

Но пару раз мы уже стояли на пороге и были готовы отправиться. План был такой, что муж едет с ребенком, а я следом. И если что, я могла бы ребенка подхватить. И вот мы вроде как уже собрались, а потом мы переглядывались – и думали: «‎Ну все наладится… Чего мы должны уходить из дома? Мы и так уже ушли из Киева. Лучше уж на войне, но вместе».

И вот наступило 13 марта. Подо Львовом, буквально в нескольких десятках километров ракеты попали в учебный центр. И мы сами ночью в первый раз слышали взрывы в городе. Днем мы с мало́й были на прогулке, и тут звонит муж и говорит: «‎Давай собирайся, там приехали девчонки из Финляндии. Они вас заберут». Я пришла – и муж мне говорит: «Да какого [черта] я должен бросать все из-за вот этих [нехороших людей]. Тут все мои, тут мой дом. Почему я должен уходить?» Но я понимала, что я – тот человек, который способен спасти жизнь ребенку, пусть даже это и не родной ребенок. И я поддержала мужа.

Пока мы были во Львове, он ходил помогать с гуманитарной помощью, помогал волонтерам, но он все время тревожился за нас, потому что мы были еще там, мы с дочкой были еще в опасности. А если бы он знал, что мы в безопасном месте, ему бы было спокойнее.

И вот момент отъезда. Все в слезах, а сказать нечего. Ты стоишь и не хочешь ничего говорить, чтобы это не стало последними словами. Были только дежурные фразы вроде «‎Держись», «‎Береги себя», «‎Скоро встретимся».

Конечно, я хотела остаться. Сама хотела делать коктейли Молотова, но даже туда уже не брали волонтеров, потому что этих коктейлей наделано на полгода вперед. Не брали никуда: ни на помощь с гуманитаркой, ни в координацию приезжих. Везде уже очень много людей. Во Львове вообще очень патриотичный народ. И в отряды территориальной обороны тоже записаться невозможно – они все переполнены.

«‎Внутри пустота, которую ничем не заполнишь»

Въехали в Евросоюз мы 13 марта с ребенком и собакой на машине с двумя финскими волонтерками, которые привезли в Украину гуманитарную помощь. Мужа в итоге оставили. На границе не было большой пробки: два километра – это обычное дело. Простояли семь часов на польской границе, заехали в Польшу, переночевали в Люблине и поехали дальше. По дороге наши волонтерки еще успели рассориться между собой, и мы с дочкой полдня их примиряли.

Народ здесь очень добрый и отзывчивый.

На пароме из Таллинна в Хельсинки мы приехали 16 марта. У нас в стране были друзья: когда-то лет пять назад мы приехали в Финляндию попутешествовать, были здесь три месяца и завели какие-то знакомства. Когда началась война, все начали активно писать: «‎Давайте к нам!» И первым делом мы поехали к подруге в Турку. У нее мы пожили три дня, но совместное проживание у нас не сложилось.

Тогда мы начали с мужем обзванивать друзей и искать, кто может нас приютить. И вышли на женщину в Тампере, которая живет с сыном-подростком и которая была готова дать нам комнату. Местные волонтеры забрали нас из Турку и привезли в Тампере, и мы разместились у нее.

Мы подали на временную защиту, потому что нужна какая-то финансовая поддержка. Сейчас в большинстве своем украинцы остаются без работы. Моя компания пока только отправляет в отпуска, но не сокращает штат. Но руководство говорит, что зарплаты хватит месяца на два-три, а что будет потом, непонятно. Это крупная международная компания, а в украинских фирмах, особенно в малом бизнесе все намного хуже.

Для нас Финляндия не стала культурным шоком, потому что мы были здесь раньше и все время останавливались в семьях. Мы, собственно, и решили выбрать Финляндию, потому что знали, что народ здесь очень добрый и отзывчивый. Все люди, конечно, разные, но в целом все к тебе расположены, все поддерживают и помогают.

И я безгранично благодарна, что нам помогают, что вокруг нас люди, что все предлагают помощь, но внутри пустота, которую ничем не заполнишь. Я не могу сказать, что я рада, что мы уехали, потому что я просто понимала: надо это сделать ради ребенка. Но если бы на мне не лежала ответственность за ее жизнь, я бы никогда не уехала.

Муж сейчас находится во Львове. Мы общаемся через мессенджеры пару раз в день. Сейчас к нему приехали мои родители из Тростянца Сумской области, который месяц был в оккупации. Его недавно освободили, но родители успели выехать за пару дней до этого по гуманитарному коридору, потому что уже не было еды, света не было последнюю неделю, ну а про воду питьевую уже вообще не приходится говорить. Выезжая по коридору, они постоянно натыкались на российские блок-посты. Там у них забирали еду, телефоны – папе пришлось отдать свой телефон.

В Тростянце вообще был ужас. Родители жили километрах в двух от города, в трехэтажке. И их обошло стороной, а вот соседние частные дома разграбили, продуктовые магазины тоже. Мирных жителей расстреливали чуть ли не от скуки. Вообще не представляю, как там люди жили этот месяц.

Разрушения в освобожденном от российских войск Тростянце. Изображение: EPA

«‎Я такую нацию ни на что не променяю»

Решение о том, оставаться в Финляндии или возвращаться в Украину, будет зависеть от того, как скоро все это закончится. Пока я буду усиленно искать работу, потому что мне нужны средства к существованию. Я понимаю, что очень быстро ничего не произойдет. Даже на вывод войск нужно время, потом люди начнут массово возвращаться. Скорее всего, муж приедет сюда на какое-то время, а будем ли мы оставаться, пока непонятно. Мы еще до войны хотели пожить в европейской стране. И Финляндию мы тоже рассматривали в качестве одного из вариантов. Но сейчас по состоянию душевному я бы сказала, что своя дыра будет роднее, чем любые заграничные хоромы. Хочется домой, хочется на свой балкон, на свою кухню.

Сейчас по состоянию душевному я бы сказала, что своя дыра будет роднее, чем любые заграничные хоромы.

Если мы найдем в Финляндии возможности для жизни, возможно, мы на какое-то время задержимся, но это маловероятно. Тем более Финляндия, как и Украина, тоже имеет границу с Россией, поэтому уж если уезжать, то уезжать подальше. Но вопрос, зачем. Я никогда не была патриоткой, которая бьет себя в грудь, но насколько наш президент сейчас объединил народ, насколько люди сами объединились – я такую нацию ни на что не променяю.

«‎Кто хочет сделать из языкового вопроса конфликт, он его обязательно сделает»

Я вот русскоязычная, но я свободно владею украинским языком и в работе его активно использую. Так сложилось, что в моей семье все русскоязычные. И у нас нет такого, что если ты говоришь только на русском или только на украинском, то что-то с тобой не так. Большая часть населения разговаривает и на русском, и на украинском как на родном. Даже в купе эвакуационного поезда не было такого, что все вдруг проснулись патриотами и разговариваем только на украинском языке. Все люди адекватные.

В моей компании было несколько сотрудников, которые даже не знали украинского языка. Компания оплачивала им курсы украинского. Но со стороны коллег к ним никогда никаких претензий не было. У нас планерки проходили то на русском, то на украинском – по настроению. Кто хочет сделать из языкового вопроса конфликт, он его обязательно сделает. Но мне никто никогда не делал замечаний за то, что я говорю на русском или на украинском.

Вменяемый нормальный украинец никогда никого не будет тыкать носом в то, на каком языке кто-то говорит. После 2014 года люди стали более патриотичными и больше стали использовать украинский язык, но при этом никаких притеснений русского языка никогда не было.

«‎Пока вы подходите к трибунам, где-то убивают»

Думаю, еще два-три поколения вперед будут очень агрессивно настроены по отношению к россиянам. Насчет языка не знаю. Я согласна с тем, что все официальные документы должны быть на украинском языке, потому что его так или иначе необходимо поддерживать. А вот будут ли в дальнейшем притеснения тех, кто говорит на русском? Я думаю, что нет. Возможно, кто-то, кто слишком заиграется в патриотизм, будет как-то провоцировать: «‎Чому ви не спілкуєтесь? Ви повинні!» (Почему вы не разговариваете [на украинском]? Вы обязаны!) Такие люди были и будут всегда, но я думаю, что ажиотажа в этом плане не будет.

Тем, кто занимает сейчас нейтральную позицию, я бы пожелала прожить хоть один день мариупольца.

А вот отношение к русским людям, я думаю, очень сильно изменится. Моя мама вот выезжала по гуманитарному коридору – и жалела российских солдат. Они стоят все юные, зачуханные, форма на них страшная. Говорила, что хочется их обнять и плакать. А потом, мол, ты включаешь у себя в голове мысль, что оно сидит где-то в танке и херачит по роддому. И уже не жалко.

Я думала, что меня такой патриотический настрой не коснется, но я отписалась от всех русских блогеров – даже от самых любимых и тех, кто не живет в России. Потому что это русские, которые ничего не говорят и ничего не делают.

Агрессия по отношению к россиянам не была такой категоричной даже в Центральной или Западной Украине в 2014 году. Да, мы были в шоке от того, что в двадцать первом веке можно было начать какую-то войну. Конечно, мы остро воспринимали потерю каждого солдата. Моя мама называла всех, кто ехал воевать, дочками и сынами. Сейчас же все это происходит у нас на глазах, нам звонят знакомые из Ирпеня и говорят, что не знают, выберутся ли из города.

Сейчас мы пристально следим за тем, как ведет себя НАТО и ЕС. Спасибо, конечно, за санкции, но, ребята, пока вы подходите к трибунам, где-то убивают. Возьмитесь, пожалуйста, за голову. Через Украину Россия придет к вам когда-нибудь. А тем, кто занимает сейчас нейтральную позицию, я бы пожелала прожить хоть один день мариупольца. Прожить даже не там, где сильная бомбежка, но хотя бы там, где звучат сигналы воздушной тревоги. Побегать в подвал, посмотреть на настроения людей. Мне кажется, тогда бы все очень быстро разрешилось.

Я уверена, что ненависть к русским будет категоричной.

Легко рассуждать, когда это где-то далеко. А когда ты сидишь в подвале и слышишь, как бомбят и земля содрогается, ты думаешь: «‎Да засуньте себе в одно место эти санкции». Конечно, когда ты попадаешь в более-менее безопасное место, ты понимаешь, какие все молодцы: и это сделали, и вот это. Но если я буду это объяснять какому-то сыну, который хоронит во дворе свою мать, он меня просто не поймет. Хочется, конечно, чтобы все быстрее закончилось, но я уверена, что ненависть к русским будет категоричной. Ни про какую дружбу, поддержку речь идти не будет. Санкции, возможно, лет через пять снимут, а украинцы так не смогут: они русским этого не простят.

*Имя изменено по просьбе девушки.

Лента новостей