Перейти к содержанию

«‎Этот город надо превратить в мемориал»: история мариупольца, бежавшего через «ДНР» и Россию в Финляндию

Житель Мариуполя Максим Шепитко месяц провел в городе, находящемся в блокаде, после чего бежал в Финляндию через «ДНР» и Россию, где ему пришлось пройти множество проверок. Новости Yle приводят его историю от первого лица.

Изображение: Mikko Ahmajärvi / Yle

Я родился в Красноярском крае, но с семи лет начал жить в Мариуполе на постоянной основе: там ходил в школу и в университет. Работал экспедитором на складе.

Покинул Мариуполь я 28 марта. По сути я прожил в городе, находящемся на военном положении месяц, потому что для Мариуполя война началась 28 февраля. Вплоть до 9 марта большинство мариупольчан старались работать: уже стреляли по центру, уже на окраинах города были разрушения, но Мариуполь старался продолжать функционировать.

В начале войны часть города постоянно обстреливалась, где-то обрывалась связь, но ремонтники старались все исправлять: воду, электричество. Магазины старались работать. Все, чья работа была принципиальна с гуманитарной точки зрения, все работали. Моя компания работала до последнего товара. У нас было два склада: один с алкогольной продукцией, другой с продуктами питания. Первый был сразу 25 февраля эвакуирован, а второй работал до последней поставки.

К началу активных боевых действий склады с продовольствием были заполнены примерно на треть, эти продукты разобрали местные жители. Алкоголь украинские военные уничтожали, потому что в военное время действует сухой закон, а днровцы его просто конфисковывали.

Знаменитая фотография из Мариуполя, сделанная 9 марта после авиаудара российской армии по роддому. Изображение: Evgeniy Maloletka / AOP

2-3 марта начали сильно бомбить. И дальше невозможно было вести обычную жизнь внутри города. Перемещаться было опасно. Нужно было сидеть или в убежище, или по крайней мере дома, если твой район сравнительно безопасный. Дальше – хуже с каждым днем. Сначала старались обстреливать какие-то военные части, но точность у обстрелов была хреновая: стреляют по военной базе, а попадают условно на километр влево. Но в первые дни я хотя бы понимал, что пытаются стрелять по военным объектам. Неделю спустя уже было очевидно, что они стреляют и по мирным жителям, и по убежищам, и куда только не попадут.

С воды могли обстрелять только порт, и оттуда практически сразу все эвакуировались. «‎Грады» и «‎Смерчи» неспособны пробить стены. Они могут стекла повыбивать. Если такой рядом попадет, тебя оглушит, если осколками не заденет. Но все это сравнительно безопасно, пока ты в убежище. Главную же опасность представляла авиация. Так произошло в драмтеатре Мариуполя. Там было убежище, и в него попали прямой наводкой. И триста человек погибло – это самые минимальные оценки.

«‎Самые опасные места»

До первого марта у нас были городские чаты в Телеграме, где сообщалось о расположении убежищ, а потом просто не было связи. Радио украинского тоже не было, потому что его глушили. Было российское радио, но там никто тебе не скажет, где можно укрыться. Так что с начала марта у нас пропали практически все источники информации.

Большинство жителей до какого-то момента старались быть дома, потому что если нет авиаударов, то дома сравнительно безопасно. Так было примерно до 12-16 марта. А потом все спустились в подвалы. Это были не специально оборудованные бомбоубежища, а обычные советские подвалы, за которыми не следили последние пятьдесят лет и в которых лежали килограммы и тонны грязи и пыли.

После удара по драмтеатру 16 марта выжившие разошлись оттуда. Было убежище – и его не стало. И по всему городу пошли слухи, что убежища бомбят. Так что люди не хотели находиться даже в тех убежищах, которые оставались целыми. Они официально стали самым опасным местом.

У драмтеатра, где находилось убежище, большими буквами было написано «‎Дети». Изображение: Shutterstock / AOP

До 28 февраля была возможность эвакуироваться из города. А потом стали обстреливать коридоры. И если где-то мирные жители уезжали, то туда и стреляли.

После удара по драмтеатру выходить на улицу стало опасно. Например, пойти к роднику набрать воды было небезопасно. С 14 марта я переехал из своей квартиры в частный дом знакомых, потому что там были какие-то запасы и можно было какое-то время выжить. В радиусе километра от дома, где я находился, я слышал четкие авиаудары. И они все приближались и приближались.

А 20 марта начались сильные столкновения вокруг дома, и до 24 числа я все время был в подвале. Когда я вышел оттуда, я увидел небо через стену соседней многоэтажки. По сути, часть этого дома защищала меня все это время. Это было у автовокзала (siirryt toiseen palveluun): там с одной стороны большой многоэтажный сектор, а с другой большой частный сектор. Частные дома долго продержались за счет многоэтажек, а многоэтажки все сгорели дотла. С 9 марта пожарные уже не работали, а пожарные части были обстреляны. Да и по дорогам было не проехать, потому что они были заминированы – то ли нашими, то ли чужими.

Тероборона в Мариуполе была. Она занималась тем, что заезжала на склады, собирала провизию и отправляла ее в большие убежища. Какое-то время это работало, но потом склады и магазины закончились.

«‎Возможности выжить нет»

28 марта я покинул Мариуполь. Я просто вышел из дома и понял, что возможности выжить у меня нет. В одну сторону пройти три километра – там закончится город, начнется район, подконтрольный Украине. Еще двадцать километров – и там будет сравнительно целый Мангуш (siirryt toiseen palveluun). Но я вижу, что в той стороне стоят полностью сожженные машины гуманитарного конвоя – даже с надписями «‎Дети». Эти надписи уже краской писали, потому что бумажки кто-то «‎не замечал».

То есть в сторону Украины не вариант. Так что я решил пойти в сторону России. Но чтобы пойти в сторону России, надо преодолеть реку [Кальмиус]. Через нее в городе есть три моста, все разрушены. Оставался один старый мост, но через него не пропускали днровцы.

Река небольшая, но бурная в это время года. А я не умею плавать. Так что я прошел по берегу примерно пять километров – и там мы еще с четырьмя местными жителями перебрались на другой берег на лодке. Лодка была старая, прохудившаяся. Мы вычерпали из нее воду, заткнули всякими деревяшками пробоины и медленно, но верно по два человека переплывали. В принципе, лодка могла бы взять и пять человек, но не в таком состоянии.

С собой у меня был всего один рюкзак. Все остальное сгорело, в том числе наличка. В рюкзак я собрал все самое ценное, что было у меня на тот момент: ноутбук, документы и всякая мелочь. Ноутбук был рабочий. Я специально взял такой, который очень долго держит батарейку. Я умеренно тратил заряд, разве что пару фильмов детям в убежище показал. И когда я дошел до днровцев, у меня оставалось еще 18 процентов.

Перебравшись, мы решили пойти вместе по левому берегу в сторону моря с одной женщиной, которой надо было домой. Трупы там были повсюду, буквально каждые пять метров. Если вы видели кадры из Бучи, так вот там было примерно то же самое. Всё мирные жители. Из военного только техника была подбитая.

Кое-где были могилы, кое-где трупы накрывали старыми ваннами, чтобы они не воняли и не пугали. Добрались до дома женщины, он уже сгорел дотла. Она искала сына, но нашла его труп. Решила остаться помянуть его память, а я пошел дальше. Позже я ее видел еще один раз на фильтрации.

«‎Комплект проверки фээсбешника»

Вокруг Мариуполя уже были только днровцы. Там мне сказали: «‎Хочешь в Россию – иди на эвакуационный автобус». Самому можно? Нельзя. Назад можно? Нельзя. Ты теперь на территории ДНР, и тебя надо проверить, не вояка ли ты.

До эвакуационного автобуса идти было километров пять. По пути я видел, что местных уже проверяли, проводили полный досмотр. Большинство домов были взломаны с целью проверки. Кто был дома, тот открывал двери. А если никого не было, то взламывали и проверяли. Искали патриотов Украины. Если у тебя был украинский флаг, то ты сразу зачислялся в украинские националисты. А это по сути смертная казнь.

Когда я добрался до эвакуационного пункта у села Виноградное (siirryt toiseen palveluun), где стоял автобус, меня начали допрашивать там. До этого меня днровцы раз десять раздевали до пояса, чтобы проверить, нет ли на мне запрещенных татуировок. А в пункте уже не только раздевали и смотрели тело на предмет татуировок, но и проверяли смартфон, проверяли ноутбук. Допрос был с пристрастием, потому что им показалось подозрительным, что 21-летний парень идет один, без семьи. А я им пытался объяснить, что я сирота, поэтому один.

Эвакуировали в Хомутово (siirryt toiseen palveluun), это поближе к границе с Россией. Там разместили в школе. Сначала размещали на голом полу, но местные жители натаскали для нас старых матрасов. Кормили один раз в день маленькой школьной порцией супа. Вода была только два часа в день. Хорошо, если успеешь попить. Для местных вода из-под крана была нормой, а наши, мариупольские, ей травились. Мы обычно воду фильтрованную пили.

Если у тебя были с собой какие-то деньги, на них можно было в теории что-то купить. Но сначала надо поменять на рубли по курсу 1:1,5. Реальный курс в это время был одна гривна к трем рублям в Российской Федерации, а по миру один к четырем. Но там меняли по такому курсу и говорили, чтобы мы не выпендривались.

Обещали, что нас будут держать в Хомутово пару дней до окончания проверки, но продержали неделю. Меня и еще нескольких парней оставили «‎до специального распоряжения». Ждать этого «‎специального распоряжения» я не стал. Я понимал, что хоть это и ДНР, но это все равно Россия. Так что помогла коррупция. И нас, трех парней, отдельно довезли на машине до Старобешево (siirryt toiseen palveluun) и зарегистрировали как обычных хомутовцев.

Талон о прохождении Максимом дактилоскопии на территории ДНР. Изображение: Maksym Shepitko

Там всех собрали в актовом зале какого-то драмтеатра и сказали ждать проверки. Было человек двести. Это заняло еще дня два, и на проверке у нас снимали отпечатки пальцев, фотографировали в фас и в профиль, проверяли опять на татуировки и допрашивали. Одним словом, полный комплект проверки фээсбешника.

Оттуда мне удалось выйти в интернет и связаться через Телеграм с российскими волонтерами, которые помогали украинским беженцам добраться до Европы. Эта группа для безопасности ее же членов децентрализована и внутри незнакома лично. Там в актовом зале было человек 10 свидетелей Иеговы, и для них было счастьем узнать, что из России можно было уехать дальше, потому что там они под запретом.

«‎Пять минут – и Европа»

После проверки в Старобешево нас продержали еще день и отправили на российскую границу, то есть границу России и ДНР в Авило-Успенке (siirryt toiseen palveluun). На стороне ДНР мы простояли часов пятнадцать – все это время на улице в очереди на проверку. Но жаловаться не приходится, потому что ты уже выбираешься из этого ада. Мне повезло: остальных проверяли как минимум минут по двадцать, а я прошел на этот раз проверку за минуту.

На российской границе еще раз проверяли, но уже ФСБ. Людей заводили по десять человек и проверяли примерно в течение часа. На все про все ушло часов восемь. На допросе, казалось, они сверяли данные с днровскими, и если что-то не совпадало, это вызывало подозрения. Проверка на российской границе закончилась где-то в час ночи, после чего всех собрали и отправили автобусом в Таганрог (siirryt toiseen palveluun).

Ближе к утру нас привезли в лагерь для беженцев, который представлял собой обыкновенный спортзал, в котором расстелили кровати. Пробыли мы в этом лагере всего три часа: никто не успел толком ни поесть, ни поспать. Молодые-то еще бессонную ночь как-то пережили, а старикам очень тяжело. И спустя три часа нам сказали: либо идите своей дорогой, либо садитесь на поезд, езжайте в Саранск (siirryt toiseen palveluun) и там регистрируйтесь как беженцы. При этом всех убеждали, что обязательно нужно зарегистрироваться, хотя по украинскому паспорту можно в России три месяца быть.

В Таганроге я пошел сначала в ломбард. Мне пришлось продать свой ноутбук, потому что у меня не было денег. Никакого бесплатного транспорта в России нет. Покупал я его за 15 тысяч гривен (около 450 евро), а продал за 15 тысяч рублей (около 180 евро).

Из Таганрога я поехал в город Орел (siirryt toiseen palveluun), потому что у меня там живет подруга. За все время у меня не было возможности ни нормально помыться, ни постираться. Так что я пожил несколько дней в Орле, купил кое-какую новую одежду, пообщался с подругой, с которой не виделся пять лет. Не знаю, удастся ли когда-нибудь еще свидеться: я вряд ли в Россию еще когда-нибудь приеду, она вряд ли за границу поедет.

После Орла я поехал в Петербург, оттуда добрался до Ивангорода, где и проходил границу. На российской стороне меня снова проверяли часов 6-8. Приехал туда около пяти вечера, вышел ближе к полуночи. А на эстонскую границу пришел, паспорт дал, заполнил анкету. Пять минут – и Европа.

В Нарве я снял хостел на одну ночь: очень хотелось отдохнуть после российской границы. Утром добрался на Таллинна, там пошел на паром и доплыл до Хельсинки. Я еще думал, оставаться мне в Финляндии или ехать дальше в Швецию, потому что там у меня уже были знакомые из фильтрационного лагеря в ДНР. В итоге я решил остаться в Финляндии и подал на временную защиту.

«‎Есть ненависть к зетовцам»

Ни в Мариуполе, ни в Украине нет ненависти к русским как к населению. Есть ненависть к зетовцам, есть ненависть к российскому правительству и у всех мариупольцев ненависть к авиации. Это было самое опасное, а остальное можно было как-то пережить. Когда ты слышал пальбу из автоматного оружия, ты понимал, что уже можно было выходить, что уже безопасно. Когда было слышно ближнебойное оружие, ты знал, что в тебя случайно не попадут.

Но российских людей никто не ненавидел. Думаю, процентов пять жителей Мариуполя даже признавало бы правление ДНР или Российской Федерации. Мариуполь процентов на 95 русскоязычный. У нас тех, кто говорит на греческом или на английском, было больше, чем украиноязычных. И никакого языкового давления у нас не было.

В школе и университете языковой вопрос решался просто. Заходит преподаватель и спрашивает: «‎Вам на каком языке сегодня говорить?» В университете у нас было много зарубежных студентов, поэтому среди вариантов был еще и английский. Большинство уроков и занятий были все-таки на русском.

Числа до 9-10 марта многие думали, что со дня на день россияне захватят город, потом придется их потерпеть, потом, возможно, город отвоюют. А вот после этого настроения были уже панические. Но показывать их было нельзя, потому что в убежищах дети – перед детьми сидеть расстроенным было нельзя, на лице должна была быть улыбка. Мы брали аккумуляторы с сожженных машин или со старых машин и с помощью этих аккумуляторов заряжали смартфоны и ноутбуки, чтобы детям показать мультики или музыку поставить.

«‎Хочу вернуться в украинский Мариуполь»

Кто-то говорит, что Мариуполя больше нет и некуда возвращаться. Но после войны всегда идет восстановление. А возвращаться некуда не в том плане, что Мариуполь разрушен: возвращаешься и строишь. Дело в другом: этот город, по-хорошему, надо превратить в мемориал.

В конце марта говорили о пяти тысяч погибших. И я понимал, что даже это нереальная цифра. Потом уже начали говорить более вероятные цифры – 5-7 процентов населения. А это 25-30 тысяч погибших. Там каждый второй парк, огород, двор – это место захоронения. Там повсюду были и трупы, и могилы. И кто будет что-то строить на могиле?

Местные жители хотели в Европу, но решили создать её не покидая родной город. Мариуполь – это промышленный центр, а в Советском Союзе и позже в СНГ промышленные города всегда были местом угнетения. Но только не Мариуполь – этот город вдохновлял. Были фестивали и концерты на десятки тысяч посетителей, был и туризм, и учиться к нам приезжали люди с других стран, строилось два новых университета, город выкупал недостроенные многоэтажные дома и сам достраивал, парки все с нуля перестроены.

Уровень преступности упал почти к нулю. Каждая школа, детский садик, площадка детская были обновлены за последние пару лет. Построены тренажерные площадки на улице, на весь город две плохие дороги остались. И всё это результат не постсоветской власти, а последней революции в Украине: именно тогда, когда вроде бы гривна упала в цене, а инвесторы ушли с рынка, Украина начала перестройку, поднялись зарплаты и прожиточный минимум.

Не знаю, что там писала официальная статистика, но про коррупцию в моем городе забыли надолго, полицейские действительно занималась своим делом и помогали людям. Я понимаю, что любой достаточно крупный европейский город будет очень похож на Мариуполь во всем этом, но те города возводились не при мне и не мной.

В своём городе я работал с 15 лет из-за того, что сирота. Мне хотелось развиваться, помощь от государства была хорошей, ее хватало с головой. Я мог себе позволить и неплохо одеваться, и откладывать на смартфон, например. Но я хотел чего-то большего, поэтому работал.

Так что у меня настроение вернуться в Мариуполь, когда там не будет боевых действий, и все это восстановить. Хочу вернуться в свою страну и в украинский Мариуполь. Хочу отстроить все, что разрушено. Я понимаю, что быстро это не получится: ни в этом месяце, ни даже, наверное, в этом году. Но я все равно надеюсь. Это мой любимый город и моя страна.

15 апреля. Жители Мариуполя, ходившие за водой, проходят мимо разрушенных домов. Изображение: Leon Klein / AOP

Лента новостей