Koe uusi yle.fi
Финский переулок

Финский переулок 112. Вопиющие нелогичности финского языка

Tanssiryhmä kuljetti lohikäärme-hahmoa Uuden vuoden juhlassa Pekingissä 19. helmikuuta.
"лососевая змея" Фото: Rolex Dela Pena / EPA

В интернете просто обожают всякие наблюдения из серии “попробуй объяснить иностранцу”. Один из таких сюжетов гласит: попробуй объяснить иностранцу, почему в русском языке утренник – это детский праздник, дневник – тетрадь для оценок или личных записей, полдник – прием пищи, вечерник – студент вечернего отделения, а ночник – это лампа. Где логика?

Вот о логике сегодня и поговорим. В финском языке тоже есть пара нелогичных слов, подобных вышеприведенному ряду. Попробуй объясни иностранцу, почему в финском tuomari – это судья, а viemäri – это канализация. И хоть тут все дело в том, что слово viemäri образовано от глагола viedä (уносить или увозить), а tuomari – не от глагола tuoda (приносить или привозить), а от шведского слова domare, менее занимательным этот факт не становится.

Вообще, по собственному опыту скажу, что финский язык – самый логичный из тех, что мне довелось изучать. В нем, например, в отличие от многих индоевропейских языков, практически нет исключений. Правда, это с лихвой компенсируется невообразимым количеством правил.

Не понаслышке знаю, что многим иностранцам кажется нелогичной представление финнов о перемещениях в пространстве вроде забывания куда (а не где) или опоздания откуда (а не куда). Им также сложно понять принцип, по которому выбирается падеж объекта. Но это все – не языковые нелогичности, это просто другая логика, отличная от привычной нам. И эту логику надо просто понять... и принять.

К примеру, зачастую носителям русского языка кажется нелогичным, что после числительного в финском языке следует партитив единственного числа. Но если задуматься, как обстоит дело в русском языке, финская логика покажется цветочками. В родном языке с числительными два, три и четыре, а также со всеми заканчивающимися на них мы употребляем форму родительного падежа в единственном числе (а в случае “двух” так еще и по родам склоняем): две вилки, три вилки, четыре вилки. После числительных от пяти до двадцати и далее кончающимися на 5, 6, 7, 8, 9 и 0 стоит форма родительного падежа множественного числа: пять ножей, сто ножей. Но особенная бессмыслица – это то, что за числительными, оканчивающиеся на единицу (кроме одиннадцати) следуют начальная форма слова, как будто предметов так и осталось ровно одна штука: двести пятьдесят одна ложка. Вот и скажите, где логика и чья логика логичнее?

Ну да ладно, пора основательно промыть кости финскому языку. А для удобства в очередной раз представлю свои наблюдения по пунктам:

1. На первом месте у нас два совершенно абсурдных слова и одно полуабсурдное выражение. Означает это выражение “от начала до конца”, “от а до я”, а звучит так: a:sta o:hon. Позвольте! Если с "a" все понятно, это первая буква алфавита, то при чем тут o, которая стоит где-то посередке? А при том, что в финский и многие другие языки идиома пришла из греческого, в котором гласила, соответственно, “от альфы до омеги”. Омега, последняя буква греческого алфавита, обозначала долгий звук “о” (дословно “мега о”). Другие языки так и заимствовали – очевидно, при переводе Библии – с собственной буквой o, которая вовсе не последняя. Та же история произошла и с выражением olla kaiken a ja o – быть сутью, быть самым важным.

Первым абсурдным словом является прилагательное mustasukkainen, которое буквально можно понять как “черноносочный”. Если учесть, что значит оно “ревнивый”, отсылка к носкам кажется каким-то бредом. Так и есть: в оригинале, то есть в шведском языке, из которого слово пришло, означало оно дословно “больного черной болезнью”. Подобная аллегория вполне понятна: ревность пронизывает человека и очерняет его душу. Но звучало слово по-шведски как svartsjuk, и финны не нашли ничего лучше, как первую часть, название цвета, перевести, а для второй подобрать родное созвучное слово.

Ну и третий подпункт – это слово lohikäärme с дословным значением “лососевая змея” и недословным “дракон”. Но если со змеей все понятно, ведь в древнегреческом “дракон” как раз змею и обозначал, то откуда взялся лосось? Эта северная рыба, конечно, как и дракон, не отличается красотой и отличается наличием чешуи, но как-то уж слишком далекое сходство. Как и в предыдущем случае, финны просто подобрали знакомое слово для иностранного. В скандинавском оригинале вместо лосося было либо flog (летающий), либо logi (огонь). Согласитесь, “летучая змея” (и здесь не имеется в виду телеведущая) или “огненная змея” описывает дракона куда лучше. В целом, несмотря на то, что для каждого случая есть здравое объяснение, более логичными они от этого не становятся.

2. Следующим пунктом идет система склонения финских имен. На первый взгляд она выглядит стройной, хоть и довольно разветвленной, но стоит покопаться, как наружу вылезут удивительные случаи. С тем, почему конечный -i иногда превращается в -e все понятно: тут дело в заимствованности слова. Но вот почему по-разному склоняются слова kirves (kirveet) и ilves (ilvekset) или jalas (jalakset) и valas (valaat), понять уже не так просто.

Или взять адское слово ori (жеребец). Казалось бы, тут всего два варианта: либо orit, либо oret. Ан нет, мерин там был: oriit. В партитиве oritta (единственное число) и oriita (множественное). Откуда вообще взялись такие формы? Ни одно другое слово в языке так не спрягается!

Это я еще не упомянул генитив множественного числа и иллатив. Ну совершенно же нелогично, что у всех остальных падежей по одному окончанию (ну ладно, у партитива два), а у этих – три-четыре. Из-за этого сами финны путаются и говорят, например, Thaimaaseen вместо Thaimaahan. А генитив? Ну почему, например, слово omena (яблоко) можно с практически одинаковой степенью одобрения во множественном числе генитива сказать omenien, omenoiden, omenoitten и omenojen? А еще есть устарелая форма omenain. Ну ладно, две последние формы сейчас не особенно котируются, но даже без них остаются три абсолютно полномочных.

3. Раз уж мы заговорили про склонение, то обязательно надо поговорить про мозгокрутскую нелогичность финского языка: склонение топонимов, то есть географических имен собственных. И речь вовсе не о том, что финны говорят “на России” и “на Белоруссии” (и им за это никто не предъявляет). Речь идет о финских городах и весях. Даже четыре муниципалитета столичного региона дают нам представление о многообразии и безбашенности этого явления. Helsinki употребляется с внутреннеместными падежами: Helsingissä. Соседняя Vantaa уже почему-то с внешнеместными: Vantaalla. А вот Espoo, по грамматической форме полностью совпадающее с Vantaa (оба оканчиваются на долгий гласный), с какого-то перепугу опять подстраивается к внутреннеместным падежам: Espoossa. Но даже это можно пережить, чего не скажешь о четвертом и последнем муниципалитете столичной метрополии, Kauniainen. Он, ровно как пресловутый Huittinen и прочие места на -nen, принимает форму внутреннеместных падежей, но только не в единственном (что было бы логично), а во множественном числе: Kauniaisissa, Huittisissa, Sörnäisissä.

Можно было бы попытаться найти в этом всем логику, но один классический пример способен доказать, что это бесполезно. Есть в Финляндии два небольших поселения, которые разделяет около 300 километров и которые называются Ylistaro и Alastaro. Названия эти соотносятся примерно так же, как Верхний Тагил и Нижний Тагил, с той только разницей, что расстояние между Тагилами поменьше, и означает Тагил горную местность, тогда как taro – местность засеянную. Так вот, в Юлистаро по-фински будет звучать как Ylistarossa, а в Аластаро – Alastarolla. Вот и ищи тут логику.

Но это все игрушки по сравнению с, пожалуй, самым сумасшедшим финским географическим названием. Спутник Тампере Kangasala теоретически должна склоняться либо Kangasalassa, либо Kangasalalla. Вроде бы, третьего не надо. Но нет ничего невозможного! В Кангасала по-фински будет Kangasalla. Соответственно, Kangasalta и Kangasalle. То есть финны взяли и осмыслили конечную часть -ala как прото-, квази- или псевдопослелог (это как предлог, только после слова) и просклоняли его как обычный послелог alla-alta-alle. Такого безобразия себе даже русский язык не позволяет!

4. Чтобы два раза по поводу географических названий не вставать, расскажу про финское единство и борьбу противоположностей. В финском языке существует внутреннее противоречие, схожее наличествующему в международном праве противоречию между принципом территориальной целостности и правом наций на самоопределение. Как вы прекрасно знаете, без рассмотрения отдельных случаев финская фонетика предписывает читать, как написано (хотя, по справедливости, предписывается писать, как произносится). При этом иностранные имена собственные предписывается произносить так, как они произносятся в языке-оригинале.

Но тут правила сталкиваются с суровой реальностью. С суровой реальностью того, что в большинстве своем финны слабо себе представляют, как в языках, отличных от английского или шведского (да и в них не всегда) произносятся те или иные названия. Поэтому среднестатистический финн сядет в свою “Скоду”, доедет на ней до аэропорта и полетит на Маллорку с пересадкой в Мюншене. А вот почему Bordeaux обычно произносится правильно, Бордо, а Renault – Ренаулт, а не Рено, одному Обеликсу известно. Одно точно: логикой тут и не пахнет.

5. Ну и напоследок снова о склонении имен собственных. Но на этот раз не географических, а собственных, и не иностранных, а самых что ни на есть финских. Проблема, вызвавшая нелогичность, заключается в том, что в финском языке именем может быть чуть ли не любое слово. И традиционно детей называли, например, Ягода, Море, Ветер, Луч, Брат или Фиалка. Центр изучения языков Финляндии рекомендует подобные имена склонять таким же образом, как их нарицательный аналог. То есть Meri – Meren, Tuuli – Tuulen, Veli – Veljen. Но обычным финнам языковое чутье подсказывает, что имена собственные надо как-то обособить, и они склоняют их без чередований: Meri – Merin, Tuuli – Tuulin, Veli – Velin. И к согласию так прийти и не могут.

Но чтобы все было еще запутаннее, носитель такого имени или фамилии может сам решить, хочет ли он, чтобы в них было чередование или нет. Примерно как в русском языке человек может сам решить, где в его фамилии будет стоять ударение. Так, к примеру, языковая комиссия советует склонять фамилию министра финансов и председателя Коалиционной партии Петтери Орпо как обычное слово: Orpo – Orvon. Но, очевидно, поскольку слово это значит “сирота”, сам министр настойчиво попросил склонять себя Orpo – Orpon. Все средства массовой информации решили удовлетворить просьбу чиновника, и лишь Финское информационное агентство STT быстренько одумалось и вернулось к традиционному склонению. Так этот кейс до сих пор не закрыт. Когда в товарищах согласья нет, на лад их дело не пойдет.

Выпуск получился с упором на склонение и имена собственные, как будто в финском языке других нелогичностей нет. Есть, конечно. Присылайте мне ваши наблюдения о том, что вам кажется в финском языке нелогичным, и, возможно, этот список получит продолжение.

На самом деле, не столь важно, логичен или нелогичен финский язык. Главное, что в Финляндии живет, пожалуй, самый логичный в мире человек. Зовут его Матти Нюкянен, и он – многократный олимпийский чемпион в прыжках с трамплина на лыжах. Помимо спортивных достижений и пристрастию к алкоголю и распусканию рук Матти известен как кладезь мудрости и полных логики афоризмов: “Жизнь – это лайф”, “Любовь – как клубок ниток, она начинается и заканчивается”, “Завтра – это всегда будущее”, “Сделанное нельзя сделать несделанным”. И, конечно, же “Каждый шанс – это возможность”!

Последние новости

Muualla Yle.fi:ssä